Ад Леонардо

Сидеть в полусгоревшем доме на окраине заброшенной деревни среди скалистых обрывов, водных потоков и лесов, пережидая дождь — это исключительно созерцательное занятие.

Небесный свинец давит своей монументальностью, и мир теней выползает в мокрое марево, гуляя везде: по кромке леса, по старым тропинкам, по сгнившему дереву покосившихся построек.
Оглядываюсь, пытаясь найти хоть что-нибудь, цепляющее взгляд, и нахожу: во дворе лежит в грязи чей-то портрет в рамке. Крупные капли дождя бьют по неизвестному мне лицу, поднимая всплески грязи и роняя землистые брызги на старый лист полотна.

На улице стремительно темнело и холодело, но я решился высунуться за пределы утлого убежища, и, смахивая рукавом с лица воду, протянул руку и сжал этот странный артефакт ушедших лет и неведомых людей. Вернувшись под крышу и присев на ветхое подобие стула, я стал растирать слои грязи по поверхности полотна, пытаясь добраться до изображения. Получалось плохо, и удалось очистить лишь выцветшие контуры одного глаза — вроде бы женского и немного радостного, искрящегося загадкой в хитром прищуре, как мне показалось. Наглядевшись, я положил картину на старый стол, облокотился на спинку стула, съежился и натянул воторотник на нос. Стал ждать окончания дождя, чтобы продолжить путь.

Просидев довольно долго в состоянии полудрёмы, я отметил некоторую странность: ночь никак не наступала, хотя должна была, и временные потемнения просто сменялись такими же временными посветлениями. Плотно-свинцовые тучи и проливной дождь были постоянны и пейзаж не хотел порадовать меня разнообразием.
Кстати, а почему я здесь? Куда я иду? И откуда? Эти элементарные вопросы пронзили меня будто молнией, но сразу же растворились, ушли сами собой, будто я больше не управлял ходом своих мыслей.
Очень холодно.

Я встал и решил размять затекшие мышцы, сидеть уже не мог. Мельком глаз зацепился за картину, и что-то в ней показалось мне неправильным. Подошёл ближе, наклонился, и да, действительно: взгляд единственно оттертого глаза изменился, теперь он был, будто, немного недовольным, и прищур уже отдавал строгостью, а не радостью.
Странно. И холодно. Может, Бог с ним — дождём, и надо просто идти?

Я вздрогнул в ознобе, стиснул зубы и выскочил наружу к единственной тропинке, которая вела к лесу — черному и неприветливому, что понятно, учитывая разгулявшееся ненастье. Немного приблизившись к лесу я поймал себя на мысли, что он стал похож на сплошной непроходимый монолит, как декорация, ограничивающая зону передвижения. Подошёл вплотную и увидел, что тропинка упирается в стену из туго переплетенных веток, стволов, листьев, и пролезть просто невозможно, только если прорубаться топором, но где его взять? Походил мрачно-мокрой фигурой вдоль лесной стены, убедился, что пути нет, и решил возвращаться в дом. Ловил себя на том, что не могу стройно обдумать эти казусы, мысли не фокусировались, память тоже будто спала или была погружена в такой туман, что мне через него было не пробиться, как бы я не мучил мозги. Может, сплю? Ну нет, не похоже. «Наверное, напился опять и брежу теперь» — я мрачно прокашлялся в смехе скорее нервном, чем весёлом, и опять потерял мысль, приближаясь к дому в полном молчании разума.

На столе лежала картина и я совсем не удивился тому, что теперь глаз исходил ненавистью, смотрел пронзительно и угрожающе. Наоборот, всё это было так естественно, ведь как ещё может быть В АДУ — последнее слово прогремело будто в голове, или вообще по всему окружающему мирку, по этой сцене с декорациями, по сгнившим бревнам и тяжёлым тучам.
В АДУ — прогремело ещё раз, и я, дрожа в жутком ознобе и треморе, понял, что звук исходил будто из картины, исторгающей страшный приговор. Осев бесформенной тучей на стуле, я ссутулился, сжался, и начал захлебываться в рыдании, не прекращая трястись от холода и озноба, когда на плече почувствовал тяжесть чьей-то огромной руки.

Подняв влажные глаза вверх, я никого не увидел, но заметил очередную трансформацию жуткой картины — она лежала чистая и будто новая, без слоев грязи на размокшей поверхности.
С трудом заставив себя встать и не в силах унять дрожь в коленях, я медленно подошёл к столу и, борясь с предчувствием нового ужаса, бросил осторожный взгляд.
Загадочное женское лицо вновь улыбающимися глазами смотрело на меня, хитрым прищуром щекотя натянутые нервы.
— Кто ты? — промямлил я, почти не чувствуя возможности говорить и глотая звуки, будто захлебываясь ими.
Произнеся вопрос я снова почувствовал тяжёлые ладони на плечах и сзади кто-то прошептал: «Тебе лучше не знать этого, и тогда, может быть, спасешься. Чем больше будешь смотреть на картину, тем больше шансов, что ты поймёшь, КТО ОНА, и тогда — конец«. Руки спали с моих плеч и морок растворился, я отвернулся от стола и встал под дождь. Кажется, в ней есть что-то знакомое, очень близкое, я мог бы её разгадать… Я думал только о ней, не мог избавиться от навязчивого потока её образов, хитрого прищура, улыбки, вода заливала моё лицо, но я этого не чувствовал, я хотел посмотреть на неё ещё хотя бы раз, в ней была разгадка ситуации, она — ключ к чему-то… Почему я не могу посмотреть?

Ветер хлестал по щекам и плотный ливень взбивал месиво под ногами, я стоял и пытался настроить фокус мысли. Здесь не меняется погода и время суток, отсюда нет пути и сюда никто не придёт, здесь только я, странная картина и морок с тяжёлыми руками…
«Это моя персональная камера в аду!» — закатился я в нервном смехе, сплевывая воду и разбрасывая её волосами, — «время молитвы, но я ни одной не помню, я не помню ни одного Его имени, и я не помню, КТО ОНА!». Смех становился всё истеричней, дрожь усиливалась, и лишь старая картина продолжала свою загадочную трансформацию, глядя со стола в полуразрушенный потолок неодобрительным строгим выражением женского лица.

Мир затрясло будто землятресением, земля ушла из-под ног, я упал в грязь, потом всё потемнело и звуки стихли. Что-то произошло в мире, в него вернулись звуки из жизни, голоса, и я открыл глаза.
— Леонардо, экий ты подлец, тебе лучше! — по ушам ударила чья-то взволнованная речь — Такая сильная горячка, эй, идите сюда, доктор, он открыл глаза!
Я приподнялся и облокотился спиной о спинку кровати, ужас и отчаяние всё ещё были в насквозь промокшей душе, а перед глазами стоял мрачный угнетающий фон и женщина по моде кватроченто.
— Помогите подняться, мне нужно в мастерскую, я должен её нарисовать, сейчас эскиз, чтобы не забыть, потом картину, как та…
— Кого нарисовать, Леонардо? — заудивлялось обеспокоенное окружение мужских и женских голосов.
Я долго не мог подобрать ответ и лишь начинал говорить, как осекался. Подумав, выдавил из себя простое «не знаю» и, шатаясь, открыл дверь в мастерскую.
«Не знаю, но дайте время и вы всё увидите сами. И разгадаете, может быть, и сами скажете — Кто ЭТО».



Вам также может понравиться