Когда родители ненавидят своего ребёнка

Черногория. Полдень. Вода в заливе Бока Которска пронзительного бирюзового цвета, море перекатывается мягкими волнами, легко ударяясь о сизые камни – оно спокойно. Воздух упоителен и с каждым вздохом кажется, что внутри разливается благодать. Южное весеннее солнце ещё мягкое, даже днём. В Херциг-Нови набережная сияет новым белым камнем и прогулка по берегу – необыкновенно простое удовольствие для путешественников.

Прохожие не спеша следуют вдоль воды, разговоры ленивы, а лица – расслаблены. Мы с Димой улыбаемся всему окружающему и друг другу. А навстречу нам идёт молодая пара: мужчина, с ровной осанкой, горделивого вида, равнодушно смотрит по сторонам, его жена – миловидная светловолосая женщина, хорошо, даже нарядно, одетая для небольшого курортного городка – везёт перед собой коляску, а в ней сидит, на вид, двухлетняя девочка в пухлом розовом комбинезоне. Может быть, солнечный свет сильно ударил ей в глазки, или просто взгрустнулось и захотелось поплакать, но неожиданно ребёночек громко и протяжно закричал. Поначалу родители оставались невозмутимыми, даже не обратили своих взглядов в сторону маленькой дочери, но, как раз поравнявшись с нами, пара вдруг резко остановилась. Отец повернулся к морю, как бы обречённо и нехотя ожидая, пока жена закончит успокаивать ребенка, и они смогут продолжить прогулку.

— Замолчи! Я тебе сказала! Замолчи!!! – завопила женщина по-русски.

Я вздрогнула, замерла и с ужасом обернулась, увидев склонившуюся над коляской мамашу, лицо которой было перекошено от раздражения. Я застыла на месте не в силах идти дальше.

Детский крик не прекращался.

— Замолчи! А то я тебя по жопе отшлёпаю!!!

Внутри меня всё защемило от этих чудовищных слов, и я почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Я закипела от злобы, от боли, от несправедливости происходящего. «Что же делать?! Что же делать?!» — застучало в моей голове. Но ничего нельзя было сделать! Все подобные истории в прошлом показали мне страшную безысходность положения – никаким окриком осуждения нельзя изменить таких родителей, они лишь больше озлобляются против своих несчастных детей и терзают их только сильнее.

— Суки… последние суки! — прошептала я, задыхаясь и понимая, что не в силах защитить чужого ребенка, понимая, какая судьба ждала эту бедную девочку, если уже сейчас, когда она, возможно, ещё не научилась говорить, чтобы постоять за себя, когда она никак, кроме плача, не умела выразить свою печаль или неудобство, её собственная мать унижала её, ругала за то, что так естественно в этом хрупком и беспомощном возрасте.

Тон голоса женщины, её интонации, её лицо – всё кричало о ненависти к своему ребёнку, там никогда и не было любви. Она родила, потому что так было нужно, не задумываясь, не разбираясь в себе, ведь так принято: многочисленные бабушки и дедушки уже давно требовали внуков для оправдания своей никчемной старости. Потому, возможно, что её муж был неудачливым руководителем бесполезного отдела в безымянной фирме, или несостоявшимся предпринимателем, который вдруг остро ощутил, что совершенно ничего не добился в свои тридцать пять лет, и всё-таки ещё не было поздно стать хотя бы «хорошим отцом». Этот ребёнок, как атрибут статуса, указывал бы всем окружающим на успешность отца, на его состоявшуюся, благополучную жизнь. Но внутри, за смешными мотивами самоутверждения – не было ничего. Этот человек не проронил ни слова, когда его жена поносила отвратительной бранью их ребёнка, он всего лишь недовольно ожидал завершения спектакля, который повторялся не раз и ещё не раз повторился бы в будущем. Отец самоустранился, отказался от своей роли, он не пытался остановить чёрствую дуру, которую выбрал себе в спутницы жизни. Для чего? Так, наверное, обращались и с ним, а возможно, и били ремнём, ставили на горох и в угол, или запирали в тёмной комнате.

А она, эта молодая, на первый взгляд, приятная женщина, живущая в достатке – что заставляло её быть такой жестокой и бессердечной, неумолимой, непрощающей к собственному ребёнку? Невозможно поверить, что холодная, бесчувственная с детьми женщина может быть нежной и любящей женой. Как её мужу не было противно ложиться каждый день в постель с кем-то, кто не способен на доброту и милосердие, как мог существовать подобный союз?

Столько раз я становилась свидетельницей этих ужасных сцен между родителями и детьми, что им давно потерялся счёт. И каждый раз это повергало меня в шок – к такому невозможно привыкнуть, невозможно забыть или стереть из памяти.

В самолете из Москвы в Черногорию, всего несколько дней до этого, мы с Димой наблюдали другую семейную пару. Они сидели впереди нас. Мужчина, громкий, статный, с обострённым чувством собственного достоинства и чрезмерным самомнением, не замолкал ни на секунду, то поучая своего шестилетнего сына, то разговаривая с дочерью-младенцем, как с деловым партнером, убеждая её при помощи доводов рассудка поспать в полете. Но если в нём ещё ощущалось присутствие жизни и чувств, то его жена, с безупречным макияжем и маникюром, боялась улыбнуться даже новорожденному ребёнку – наверное, невозмутимость, мертвенность её лица имели незримый омолаживающий эффект. От этой женщины веяло холодом и отчужденностью, как от её дорогих украшений, которые она не захотела снять даже на время полета и всячески любовалась, непрестанно касаясь то колец, то серёжек.

Её сын всё никак не мог усидеть на месте – ему было скучно и одиноко, потому что родители уделяли всё своё внимание его младшей сестрёнке. Я пыталась отвлечься чтением, как неожиданно заметила чьи-то любопытные глазки, устремлённые на меня из темноты между стенкой кабины и креслом впереди. Я улыбнулась и попыталась скорчить смешную рожицу, чтобы подбодрить маленького пассажира. Сначала заулыбались озорные серые глазки, а потом и на самом детском личике засветилась смущённая улыбка, и голова мальчика скрылась, чтобы показаться снова через несколько секунд. Так мы играли какое-то время, пока ребёнок не отвлекся на обед. Чуть позже, видимо, не в силах больше оставаться неподвижным, мальчик встал и хотел пройтись между рядами кресел, но его мать, державшая на руках младенца и разминавшая ноги, преградила дорогу сыну и зашипела, как змея: «Стой на месте! Я сказала стоять на месте! Куда ты всё лезешь?!» Мальчик остановился, но ничего не ответил, а только боязливо и внимательно посмотрел на свою маму, повинуясь, оставаясь там, где ему приказали. Черты его лица пока не тронула злоба и обида, лишь грусть… Грусть от непонимания собственной вины, от желания нежности, которое не будет выполнено, от безразличия, которое было внутри его самого близкого человека.

Родители не ценят своих детей, их чистые добрые сердца в этом возрасте. Это тот единственный возраст, когда любовь ребёнка безусловна и преданна, её несложно заслужить лаской и вниманием, это время, когда мама и папа – боги, которым поклоняется ребёнок, сам того не зная – единственное время, когда родители составляют весь детский мир, и тот самый возраст, которым взрослые не дорожат, который воспринимается как нечто само собой разумеющееся, с неблагодарностью и корыстью.

Я тихо заплакала, пряча лицо одной рукой, а другую руку взял в свою Дима. Я плакала от всей невысказанной боли, пережитой мной в моей собственной семье, когда я была ребёнком, и когда никто не смог защитить меня от произвола, глупости и жестокости взрослых, вырастивших меня, которые никогда не любили меня, для которых я была обузой и расплачивалась за это всё своё детство и отрочество. Я плакала, осознавая и вспоминая беззащитность маленького существа, которое истязали раздражением и злобой те, кому никогда нельзя было бы вверять заботу о каком-либо живом существе.

Как слаб, как ничтожен ребёнок перед лицом взрослого человека… Это одна из самых больших несправедливостей жизни! И каждая грубая фраза, произнесённая родителем по отношению к своему дитя, когда-либо слышанная мной на улице, в автобусе, в театре, отдавалась внутри, потому что все они слишком хорошо были знакомы мне самой: каждое слово, каждый оттенок голоса, каждый взгляд, полный ярости – я помню всё. Я могу представить будущую жизнь этих несчастных детей, которых миллионы, потому как их родители неприкосновенны и безнаказанны – они полагают, что их дети обязаны им своим рождением. Но в этом и есть их главное заблуждение…

Дети не выбирали родиться!

Но я вижу и будущее этих родителей… Их ждёт ненависть и одиночество. Даже, если дети всегда останутся с ними рядом физически, внутри – в их сердцах – не будет чувств, лишь пустота и вина, и холодный расчетливый сыновий или дочерний долг – только долг, но не любовь, будет толкать их к заботе о престарелых родителях, унижавших их столько лет.



Вам также может понравиться